Для середнього шкільного віку

Баллады

Книга романтичних балад Жуковського з прекрасними ілюстраціями Катерини Штанко.

Художники: Штанко Катерина
Файл повністю скачався, але не відкривається? Може Ви не встановили програму WinDjView? Скачайте її тут. Про інші програми для читання читайте у відповідному розділі сайту.
1993 рік, видавництво «Веселка». Кількість сторінок: 76.


Фрагменти:

ЛЮДМИЛА 


«Где ты, милый? Что с тобою?
С чужеземною красою,
Знать, в далекой стороне
Изменил, неверный, мне,
Иль безвременно могила
Светлый взор твой угасила».
Так Людмила, приуныв,
К персям очи приклонив,
На распутии вздыхала.
«Возвратится ль он,— мечтала,—
Из далеких, чуждых стран
С грозной ратию славян?»

Пыль туманит отдаленье;
Светит ратных ополченье;
Топот, ржание коней;
Трубный треск и стук мечей;
Прахом панцыри покрыты;
Шлемы лаврами обвиты;
Близко, близко ратных строй;
Мчатся шумною толпой
Жены, чада, обрученны…
«Возвратились незабвенны!..»
А Людмила?.. Ждет-пождет…
«Там дружину он ведет;

Сладкий час — соединенье!..»
Вот проходит ополченье;
Миновался ратных строй…
Где ж, Людмила, твой герой?
Где твоя, Людмила, радость?
Ах! прости, надежда-сладость!
Всё погибло: друга нет.
Тихо в терем свой идет,
Томну голову склонила:
«Расступись, моя могила;
Гроб, откройся; полно жить;
Дважды сердцу не любить».

«Что с тобой, моя Людмила?—
Мать со страхом возопила.—
О, спокой тебя творец!» —
«Милый друг, всему конец;
Что прошло — невозвратимо;
Небо к нам неумолимо;
Царь небесный нас забыл…
Мне ль он счастья не сулил?
Где ж обетов исполненье?
Где святое провиденье?
Нет, немилостив творец;
Всё прости, всему конец».

«О Людмила, грех роптанье;
Скорбь — создателя посланье;
Зла создатель не творит;
Мертвых стон не воскресит».—
«Ах! родная, миновалось!
Сердце верить отказалось!
Я ль, с надеждой и мольбой,
Пред иконою святой
Не точила слез ручьями?
Нет, бесплодными мольбами
Не призвать минувших дней;
Не цвести душе моей.

Рано жизнью насладилась,
Рано жизнь моя затмилась,
Рано прежних лет краса.
Что взирать на небеса?
Что молить неумолимых?
Возвращу ль невозвратимых?»—
«Царь небес, то скорби глас!
Дочь, воспомни смертный час;
Кратко жизни сей страданье;
Рай — смиренным воздаянье,
Ад — бунтующим сердцам;
Будь послушна небесам».

«Что, родная, муки ада?
Что небесная награда?
С милым вместе — всюду рай;
С милым розно — райский край
Безотрадная обитель.
Нет, забыл меня спаситель!»
Так Людмила жизнь кляла,
Так творца на суд звала…
Вот уж солнце за горами;
Вот усыпала звездами
Ночь спокойный свод небес;
Мрачен дол, и мрачен лес.

Вот и месяц величавой
Встал над тихою дубравой;
То из облака блеснет,
То за облако зайдет;
С гор простерты длинны тени;
И лесов дремучих сени,
И зерцало зыбких вод,
И небес далекий свод
В светлый сумрак облеченны…
Спят пригорки отдаленны,
Бор заснул, долина спит…
Чу!.. полночный час звучит.

Потряслись дубов вершины;
Вот повеял от долины
Перелетный ветерок…
Скачет по полю ездок,
Борзый конь и ржет и пышет.
Вдруг… идут… (Людмила слышит)
На чугунное крыльцо…
Тихо брякнуло кольцо…
Тихим шепотом сказали…
(Все в ней жилки задрожали)
То знакомый голос был,
То ей милый говорил:

«Спит иль нет моя Людмила?
Помнит друга иль забыла?
Весела иль слезы льет?
Встань, жених тебя зовет».—
«Ты ль? Откуда в час полночи?
Ах! едва прискорбны очи
Не потухнули от слез.
Знать, тронулся царь небес
Бедной девицы тоскою.
Точно ль милый предо мною?
Где же был? Какой судьбой
Ты опять в стране родной?»

«Близ Наревы дом мой тесный.
Только месяц поднебесный
Над долиною взойдет,
Лишь полночный час пробьет —
Мы коней своих седлаем,
Темны кельи покидаем.
Поздно я пустился в путь.
Ты моя; моею будь…
Чу! совы пустынной крики.
Слышишь? Пенье, брачны лики.
Слышишь? Борзый конь заржал.
Едем, едем, час настал».

«Переждем хоть время ночи;
Ветер встал от полуночи;
Хладно в поле, бор шумит;
Месяц тучами закрыт».—
«Ветер буйный перестанет;
Стихнет бор, луна проглянет;
Едем, нам сто верст езды.
Слышишь? Конь грызет бразды,
Бьет копытом с нетерпенья.
Миг нам страшен замедленья;
Краткий, краткий дан мне срок;
Едем, едем, путь далек».

«Ночь давно ли наступила?
Полночь только что пробила.
Слышишь? Колокол гудит».—
«Ветер стихнул; бор молчит;
Месяц в водный ток глядится;
Мигом борзый конь домчится».—
«Где ж, скажи, твой тесный дом?» —
«Там, в Литве, краю чужом:
Хладен, тих, уединенный,
Свежим дерном покровенный;
Саван, крест и шесть досток.
Едем, едем, путь далек».

Мчатся всадник и Людмила.
Робко дева обхватила
Друга нежною рукой,
Прислонясь к нему главой.
Скоком, лётом по долинам,
По буграм и по равнинам;
Пышет конь, земля дрожит;
Брызжут искры от копыт;
Пыль катится вслед клубами;
Скачут мимо них рядами
Рвы, поля, бугры, кусты;
С громом зыблются мосты.

«Светит месяц, дол сребрится;
Мертвый с девицею мчится;
Путь их к келье гробовой.
Страшно ль, девица, со мной?»—
«Что до мертвых? что до гроба?
Мертвых дом — земли утроба».—
«Чу! в лесу потрясся лист.
Чу! в глуши раздался свист.
Черный ворон встрепенулся;
Вздрогнул конь и отшатнулся;
Вспыхнул в поле огонек».—
«Близко ль, милый?» — «Путь далек».

Слышат шорох тихих теней:
В час полуночных видений,
В дыме облака, толпой,
Прах оставя гробовой
С поздним месяца восходом,
Легким, светлым хороводом
В цепь воздушную свились;
Вот за ними понеслись;
Вот поют воздушны лики:
Будто в листьях повилики
Вьется легкий ветерок;
Будто плещет ручеек.

«Светит месяц, дол сребрится;
Мертвый с девицею мчится;
Путь их к келье гробовой.
Страшно ль, девица, со мной?»—
«Что до мертвых? что до гроба?
Мертвых дом — земли утроба».—
«Конь, мой конь, бежит песок;
Чую ранний ветерок;
Конь, мой конь, быстрее мчися;
Звезды утренни зажглися,
Месяц в облаке потух.
Конь, мой конь, кричит петух».

«Близко ль, милый?»— «Вот примчались».
Слышут: сосны зашатались;
Слышут: спал с ворот запор;
Борзый конь стрелой на двор.
Что же, что в очах Людмилы?
Камней ряд, кресты, могилы,
И среди них божий храм.
Конь несется по гробам;
Стены звонкий вторят топот;
И в траве чуть слышный шепот,
Как усопших тихий глас…

Вот денница занялась.
Что же чудится Людмиле?
К свежей конь примчась могиле,
Бух в нее и с седоком.
Вдруг — глухой подземный гром;
Страшно доски затрещали;
Кости в кости застучали;
Пыль взвилася; обруч хлоп;
Тихо, тихо вскрылся гроб…
Что же, что в очах Людмилы?..
Ах, невеста, где твой милый?
Где венчальный твой венец?
Дом твой — гроб; жених — мертвец.

Видит труп оцепенелый:
Прям, недвижим, посинелый,
Длинным саваном обвит.
Страшен милый прежде вид;
Впалы мертвые ланиты;
Мутен взор полуоткрытый;
Руки сложены крестом.
Вдруг привстал… манит перстом.
«Кончен путь: ко мне, Людмила;
Нам постель — темна могила;
Завес — саван гробовой;
Сладко спать в земле сырой».

Что ж Людмила?.. Каменеет,
Меркнут очи, кровь хладеет,
Пала мертвая на прах.
Стон и вопли в облаках;
Визг и скрежет под землею;
Вдруг усопшие толпою
Потянулись из могил;
Тихий, страшный хор завыл:
«Смертных ропот безрассуден;
Царь всевышний правосуден;
Твой услышал стон творец;
Час твой бил, настал конец».


РАЗ В КРЕЩЕНСКИЙ ВЕЧЕРОК...
Раз в крещенский вечерок
Девушки гадали:
За ворота башмачок,
Сняв с ноги, бросали;
Снег пололи; под окном
Слушали; кормили
Счетным курицу зерном;
Ярый воск топили;
В чашу с чистою водой
Клали перстень золотой,
Серьги изумрудны;
Расстилали белый плат
И над чашей пели в лад
Песенки подблюдны.

Тускло светится луна
В сумраке тумана -
Милая Светлана.
"Что, подруженька, с тобой?
Вымолви словечко;
Слушай песни круговой;
Вынь себе колечко.
Пой, красавица: "Кузнец,
Скуй мне злат и нов венец,
Скуй кольцо златое;
Мне венчаться тем венцом,
Обручаться тем кольцом
При святом налое".

"Как могу, подружки, петь?
Милый друг далєко;
Мне судьбина умереть
В грусти одинокой.
Год промчался - вести нет;
Он ко мне не пишет;
Ах! а им лишь красен свет,
Им лишь сердце дышит.
Иль не вспомнишь обо мне?
Где, в какой ты стороне?
Где твоя обитель?
Я молюсь и слезы лью!
Утоли печаль мою,
Ангел-утешитель".

Вот в светлице стол накрыт
Белой пеленою;
И на том столе стоит
Зеркало с свечою;
Два прибора на столе.
"Загадай, Светлана;
В чистом зеркала стекле
В полночь, без обмана
Ты узнаешь жребий свой:
Стукнет в двери милый твой
Легкою рукою;
Упадет с дверей запор;
Сядет он за свой прибор
Ужинать с тобою".

Вот красавица одна;
К зеркалу садится;
С тайной робостью она
В зеркало глядится;
Темно в зеркале; кругом
Мертвое молчанье;
Свечка трепетным огнем
Чуть лиет сиянье...
Робость в ней волнует грудь,
Страшно ей назад взглянуть,
Страх туманит очи...
С треском пыхнул огонек,
Крикнул жалобно сверчок,
Вестник полуночи.

Подпершися локотком,
Чуть Светлана дышит...
Вот... легохонько замком
Кто-то стукнул, слышит;
Робко в зеркало глядит:
За ее плечами
Кто-то, чудилось, блестит
Яркими глазами...
Занялся от страха дух...
Вдруг в ее влетает слух
Тихий, легкий шепот:
"Я с тобой, моя краса;
Укротились небеса;
Твой услышан ропот!"

Оглянулась... милый к ней
Простирает руки.
"Радость, свет моих очей,
Нет для нас разлуки.
Едем! Поп уж в церкви ждет
С дьяконом, дьячками;
Хор венчальну песнь поет;
Храм блестит свечами".
Был в ответ умильный взор;
Идут на широкий двор,
В ворота тесовы;
У ворот их санки ждут;
С нетерпеньем кони рвут
Повода шелковы.

Сели... кони с места враз;
Пышут дым ноздрями;
От копыт их поднялась
Вьюга над санями.
Скачут... пусто все вокруг,
Степь в очах Светланы:
На луне туманный круг;
Чуть блестят поляны.
Сердце вещее дрожит;
Робко дева говорит:
"Что ты смолкнул, милый?"
Ни полслова ей в ответ:
Он глядит на лунный свет,
Бледен и унылый.

Кони мчатся по буграм;
Топчут снег глубокий...
Вот в сторонке божий храм
Виден одинокий;
Двери вихорь отворил;
Тьма людей во храме;
Яркий свет паникадил
Тускнет в фимиаме;
На средине черный гроб;
И гласит протяжно поп:
"Буди взят могилой!"
Пуще девица дрожит,
Кони мимо; друг молчит,
Бледен и унылый.

Вдруг метелица кругом;
Снег валит клоками;
Черный вран, свистя крылом,
Вьется над санями;
Ворон каркает: п е ч а л ь!
Кони торопливы
Чутко смотрят в черну даль,
Подымая гривы;
Брезжит в поле огонек;
Виден мирный уголок,
Хижинка под снегом.
Кони борзые быстрей,
Снег взрывая, прямо к ней
Мчатся дружным бегом.

Вот примчалися... и вмиг
Из очей пропали:
Кони, сани и жених
Будто не бывали.
Одинокая, впотьмах,
Брошена от друга,
В страшных девица местах;
Вкруг метель и вьюга.
Возвратиться - следу нет...
Виден ей в избушке свет:
Вот перекрестилась;
В дверь с молитвою стучит...
Дверь шатнулася... скрыпит...
Тихо растворилась.

Что ж? В избушке гроб; накрыт
Белою запоной;
Спасов лик в ногах стоит;
Свечка пред иконой...
Ах! Светлана, что с тобой?
В чью зашла обитель?
Страшен хижины пустой
Безответный житель.
Входит с трепетом, в слезах;
Пред иконой пала в прах,
Спасу помолилась;
И с крестом своим в руке
Под святыми в уголке
Робко притаилась.

Все утихло... вьюги нет...
Слабо свечка тлится,
То прольет дрожащий свет,
То опять затмится...
Все в глубоком, мертвом сне,
Страшное молчанье...
Чу, Светлана!.. в тишине
Легкое журчанье...
Вот глядит: к ней в уголок
Белоснежный голубок
С светлыми глазами,
Тихо вея, прилетел,
К ней на перси тихо сел,
Обнял их крылами.

Смолкло все опять кругом...
Вот Светлане мнится,
Что под белым полотном
Мертвец шевелится...
Сорвался покров; мертвец
(Лик мрачнее ночи)
Виден весь - на лбу венец,
Затворены очи.
Вдруг... в устах сомкнутых стон;
Силится раздвинуть он
Руки охладелы...
Что же девица?.. Дрожит...
Гибель близко... но не спит
Голубочек белый.

Встрепенулся, развернул
Легкие он крилы;
К мертвецу на грудь вспорхнул..
Всей лишенный силы,
Простонав, заскрежетал
Страшно он зубами
И на деву засверкал
Грозными очами...
Снова бледность на устах;
В закатившихся глазах
Смерть изобразилась...
Глядь, Светлана... о творец!
Милый друг ее - мертвец!
Ах! ...и пробудилась.

Где ж?.. У зеркала, одна
Посреди светлицы;
В тонкий занавес окна
Светит луч денницы;
Шумным бьет крылом петух,
День встречая пеньем;
Все блестит... Светланин дух
Смутен сновиденьем.
"Ах! ужасный, грозный сон!
Не довро вещает он -
Горькую судьбину;
Тайный мрак грядущих дней,
Что сулишь душе моей,
Радость иль кручину?"

Села (тяжко ноет грудь)
Под окном Светлана;
Из окна широкий путь
Виден сквозь тумана;
Снег на солнышке блестит,
Пар алеет тонкий...
Чу!.. в дали пустой гремит
Колокольчик звонкий;
На дороге снежный прах;
Мчат, как будто на крылах,
Санки кони рьяны;
Ближе; вот уж у ворот;
Статный гость к крыльцу идет..
Кто?.. Жених Светланы.

Что же твой, Светлана, сон,
Прорицатель муки?
Друг с тобой; все тот же он
В опыте разлуки;
Та ж любовь в его очах,
Те ж приятны взоры;
Те ж на сладостных устах
Милы разговоры.
Отворяйся ж, божий храм;
Вы летите к небесам,
Верные обеты;
Соберитесь, стар и млад;
Сдвинув звонки чаши, в лад
Пойте: многи леты!
________________

Улыбнись, моя краса,
На мою балладу;
В ней большие чудеса,
Очень мало складу.
Взором счастливый твоим,
Не хочу и славы;
Слава - нас учили - дым;
Свет - судья лукавый.
Вот баллады толк моей:
"Лучший друг нам в жизни сей
Вера в провиденье.
Благ зиждителя закон:
Здесь несчастье - лживый сон;
Счастье - пробужденье".
О! не знай сих страшных снов
Ты, моя Светлана...
Будь, создатель, ей покров!
Ни печали рана,
Ни минутной грусти тень
К ней да не коснется;
В ней душа как ясный день;
Ах! да пронесется
Мимо - бедствия рука;
Как приятный ручейка
Блеск на лоне луга,
Будь вся жизнь ее светла,
Будь веселость, как была,
Дней ее подруга.


ИВИКОВЫ ЖУРАВЛИ


На Посидонов пир веселый,
Куда стекались чада Гелы
Зреть бег коней и бой певцов,
Шел Ивик, скромный друг богов.
Ему с крылатою мечтою
Послал дар песней Аполлон:
И с лирой, с легкою клюкою,
Шел, вдохновенный, к Истму он.
Уже его открыли взоры
Вдали Акрокоринф и горы,
Слиянны с синевой небес.
Он входит в Посидонов лес...
Все тихо: лист не колыхнется;
Лишь журавлей по вышине
Шумящая станица вьется
В страны полуденны к весне.
«О спутники, ваш рой крылатый,
Досель мой верный провожатый,
Будь добрым знамением мне.
Сказав: прости! родной стране,
Чужого брега посетитель,
Ищу приюта, как и вы;
Да отвратит Зевес-хранителъ
Беду от странничьей главы».
И с твердой верою в Зевеса
Он в глубину вступает леса;
Идет заглохшею тропой...
И зрит убийц перед собой.
Готов сразиться он с врагами;
Но час судьбы его приспел:
Знакомый с лирными струнами,
Напрячь он лука не умел.
К богам и к людям он взывает...
Лишь эхо стоны повторяет —
В ужасном лесе жизни нет.
«И так погибну в цвете лет,
Истлею здесь без погребенья
И не оплакан от друзей;
И сим врагам не будет мщенья,
Ни от богов, ни от людей».
И он боролся уж с кончиной...
Вдруг... шум от стаи журавлиной;
Он слышит (взор уже угас)
Их жалобно-стенящий глас.
«Вы, журавли под небесами,
Я вас в свидетели зову!
Да грянет, привлеченный вами,
Зевесов гром на их главу».
И труп узрели обнаженный:
Рукой убийцы искаженны
Черты прекрасного лица.
Коринфский друг узнал певца.
«И ты ль недвижим предо мною?
И на главу твою, певец,
Я мнил торжественной рукою
Сосновый положить венец».
И внемлют гости Посидона,
Что пал наперсник Аполлона...
Вся Греция поражена;
Для всех сердец печаль одна.
И с диким ревом исступленья
Пританов окружил народ,
И вопит: «Старцы, мщенья, мщенья!
Злодеям казнь, их сгибни род!»
Но где их след? Кому приметно
Лицо врага в толпе несметной
Притекших в Посидонов храм?
Они ругаются богам.
И кто ж — разбойник ли презренный
Иль тайный враг удар нанес?
Лишь Гелиос то зрел священный,
Все озаряющий с небес.
С подъятой, может быть, главою,
Между шумящею толпою,
Злодей сокрыт в сей самый час
И хладно внемлет скорби глас;
Иль в капище, склонив колени,
Жжет ладан гнусною рукой;
Или теснится на ступени
Амфитеатра за толпой,
Где, устремив на сцену взоры
(Чуть могут их сдержать подпоры),
Пришед из ближних, дальных стран,
Шумя, как смутный океан,
Над рядом ряд, сидят народы;
И движутся, как в бурю лес,
Людьми кипящи переходы,
Всходя до синевы небес.
И кто сочтет разноплеменных,
Сим торжеством соединенных?
Пришли отвсюду: от Афин,
От древней Спарты, от Микин,
С пределов Азии далекой,
С Эгейских вод, с Фракийских гор...
И сели в тишине глубокой,
И тихо выступает хор.
По древнему обряду, важно,
Походкой мерной и протяжной,
Священным страхом окружен,
Обходит вкруг театра он.
Не шествуют так персти чада;
Не здесь их колыбель была.
Их стана дивная громада
Предел земного перешла.
Идут с поникшими главами
И движут тощими руками
Свечи, от коих темный свет;
И в их ланитах крови нет;
Их мертвы лица, очи впалы;
И свитые меж их власов
Эхидны движут с свистом жалы,
Являя страшный ряд зубов.
И стали вкруг, сверкая взором;
И гимн запели диким хором,
В сердца вонзающий боязнь;
И в нем преступник слышит: казнь!
Гроза души, ума смутитель,
Эринний страшный хор гремит;
И, цепенея, внемлет зритель;
И лира, онемев, молчит:
«Блажен, кто незнаком с виною,
Кто чист младенчески душою!
Мы не дерзнем ему вослед;
Ему чужда дорога бед...
Но вам, убийцы, горе, горе!
Как тень, за вами всюду мы,
С грозою мщения во взоре,
Ужасные созданья тьмы.
Не мните скрыться — мы с крылами;
Вы в лес, вы в бездну — мы за вами;
И, спутав вас в своих сетях,
Растерзанных бросаем в прах.
Вам покаянье не защита;
Ваш стон, ваш плач — веселье нам;
Терзать вас будем до Коцита,
Но не покинем вас и там».
И песнь ужасных замолчала;
И над внимавшими лежала,
Богинь присутствием полна,
Как над могилой, тишина.
И тихой, мерною стопою
Они обратно потекли,
Склонив главы, рука с рукою,
И скрылись медленно вдали.
И зритель — зыблемый сомненьем
Меж истиной и заблужденьем —
Со страхом мнит о Силе той,
Которая, во мгле густой
Скрываяся, неизбежима,
Вьет нити роковых сетей,
Во глубине лишь сердца зрима,
Но скрыта от дневных лучей.
И всё, и всё еще в молчанье...
Вдруг на ступенях восклицанье:
«Парфений, слышишь?.. Крик вдали —
То Ивиковы журавли!..»
И небо вдруг покрылось тьмою;
И воздух весь от крыл шумит;
И видят... черной полосою
Станица журавлей летит.
«Что? Ивик!..» Все поколебалось —
И имя Ивика помчалось
Из уст в уста... шумит народ,
Как бурная пучина вод.
«Наш добрый Ивик! наш сраженный
Врагом незнаемым поэт!..
Что, что в сем слове сокровенно?
И что сих журавлей полет?»
И всем сердцам в одно мгновенье,
Как будто свыше откровенье,
Блеснула мысль: «Убийца тут;
То Эвменид ужасных суд;
Отмщенье за певца готово;
Себе преступник изменил.
К суду и тот, кто молвил слово,
И тот, кем он внимаем был!»
И бледен, трепетен, смятенный,
Незапной речью обличенный,
Исторгнут из толпы злодей:
Перед седалище судей
Он привлечен с своим клевретом;
Смущенный вид, склоненный взор
И тщетный плач был их ответом;
И смерть была им приговор.


РЫЦАРЬ ТОГЕНБУРГ

«Сладко мне твоей сестрою,
   Милый рыцарь, быть;
Но любовию иною
   Не могу любить:
При разлуке, при свиданье
   Сердце в тишине —
И любви твоей страданье
   Непонятно мне».

Он глядит с немой печалью —
   Участь решена:
Руку сжал ей; крепкой сталью
   Грудь обложена;
Звонкий рог созвал дружину;
   Все уж на конях;
И помчались в Палестину,
   Крест на раменах.

Уж в толпе врагов сверкают
   Грозно шлемы их;
Уж отвагой изумляют
   Чуждых и своих.
Тогенбург лишь выйдет к бою —
   Сарацин бежит...
Но душа в нем всё тоскою
   Прежнею болит.

Год прошел без утоленья...
   Нет уж сил страдать;
Не найти ему забвенья —
   И покинул рать.
Зрит корабль — шумят ветрилы,
   Бьет в корму волна —
Сел и поплыл в край тот милый,
   Где цветет она.

Но стучится к ней напрасно
   В двери пилигрим;
Ах, они с молвой ужасной
   Отперлись пред ним:
«Узы вечного обета
   Приняла она;
И, погибшая для света,
   Богу отдана».

Пышны праотцев палаты
   Бросить он спешит;
Навсегда покинул латы;
   Конь навек забыт;
Власяной покрыт одеждой
   Инок в цвете лет,
Не украшенный надеждой
   Он оставил свет.

И в убогой келье скрылся
   Близ долины той,
Где меж темных лип светился
   Монастырь святой:
Там — сияло ль утро ясно,
   Вечер ли темнел —
В ожиданьи, с мукой страстной,
   Он один сидел.

И душе его унылой
   Счастье там одно:
Дожидаться, чтоб у милой
   Стукнуло окно,
Чтоб прекрасная явилась,
   Чтоб от вышины
В тихий дол лицом склонилась,
   Ангел тишины.

И, дождавшися, на ложе
   Простирался он;
И надежда: завтра то же!
   Услаждала сон.
Время годы уводило...
   Для него ж одно:
Ждать, как ждал он, чтоб у милой
   Стукнуло окно;

Чтоб прекрасная явилась;
   Чтоб от вышины
В тихий дол лицом склонилась,
   Ангел тишины.
Раз — туманно утро было —
   Мертв он там сидел,
Бледен ликом, и уныло
   На окно глядел.
   

ЛЕСНОЙ ЦАРЬ

Кто скачет, кто мчится под хладною мглой?
Ездок запоздалый, с ним сын молодой.
К отцу, весь издрогнув, малютка приник;
Обняв, его держит и греет старик.

"Дитя, что ко мне ты так робко прильнул?"
"Родимый, лесной царь в глаза мне сверкнул:
Он в темной короне, с густой бородой".
"О нет, то белеет туман над водой".

"Дитя, оглянися; младенец, ко мне;
Веселого много в моей стороне;
Цветы бирюзовы, жемчужны струи;
Из золота слиты чертоги мои".

"Родимый, лесной царь со мной говорит:
Он золото, перлы и радость сулит".
"О нет, мой младенец, ослышался ты:
То ветер, проснувшись, колыхнул листы".

"Ко мне, мой младенец; в дуброве моей
Узнаешь прекрасных моих дочерей:
При месяце будут играть и летать,
Играя, летая, тебя усыплять".

"Родимый, лесной царь созвал дочерей:
Мне, вижу, кивают из темных ветвей".
"О нет, все спокойно в ночной глубине:
То ветлы седые стоят в стороне".

"Дитя, я пленился твоей красотой:
Неволей иль волей, а будешь ты мой".
"Родимый, лесной царь нас хочет догнать;
Уж вот он: мне душно, мне тяжко дышать".

Ездок оробелый не скачет, летит;
Младенец тоскует, младенец кричит;
Ездок подгоняет, ездок доскакал...
В руках его мертвый младенец лежал.
   

ЗАМОК СМАЛЬГОЛЬМ, ИЛИ ИВАНОВ ВЕЧЕР

До рассвета поднявшись, коня оседлал
   Знаменитый Смальгольмский барон;
И без отдыха гнал, меж утесов и скал,
   Он коня, торопясь в Бротерстон.

Не с могучим Боклю совокупно спешил
   На военное дело барон;
Не в кровавом бою переведаться мнил
   За Шотландию с Англией он;

Но в железной броне он сидит на коне;
   Наточил он свой меч боевой;
И покрыт он щитом; и топор за седлом
   Укреплен двадцатифунтовой.

Через три дни домой возвратился барон,
   Отуманен и бледен лицом;
Через силу и конь, опенен, запылен,
   Под тяжелым ступал седоком.

Анкрамморския битвы барон не видал,
   Где потоками кровь их лилась,
Где на Эверса грозно Боклю напирал,
   Где за родину бился Дуглас;

Но железный шелом был иссечен на нем,
   Был изрублен и панцирь и щит,
Был недавнею кровью топор за седлом,
   Но не английской кровью покрыт.

Соскочив у часовни с коня за стеной,
   Притаяся в кустах, он стоял;
И три раза он свистнул - и паж молодой
   На условленный свист прибежал.

«Подойди, мой малютка, мой паж молодой,
   И присядь на колена мои;
Ты младенец, но ты откровенен душой,
   И слова непритворны твои.

Я в отлучке был три дни, мой паж молодой;
   Мне теперь ты всю правду скажи:
Что заметил? Что было с твоей госпожой?
   И кто был у твоей госпожи?»

«Госпожа по ночам к отдаленным скалам,
   Где маяк, приходила тайком
(Ведь огни по горам зажжены, чтоб врагам
   Не прокрасться во мраке ночном).

И на первую ночь непогода была,
   И без умолку филин кричал;
И она в непогоду ночную пошла
   На вершину пустынную скал.

Тихомолком подкрался я к ней в темноте;
   И сидела одна - я узрел;
Не стоял часовой на пустой высоте;
   Одиноко маяк пламенел.

На другую же ночь - я за ней по следам
   На вершину опять побежал,-
О творец, у огня одинокого там
   Мне неведомый рыцарь стоял.

Подпершися мечом, он стоял пред огнем,
   И беседовал долго он с ней;
Но под шумным дождем, но при ветре ночном
   Я расслушать не мог их речей.

И последняя ночь безненастна была,
   И порывистый ветер молчал;
И к маяку она на свиданье пошла;
   У маяка уж рыцарь стоял.

И сказала (я слышал): "В полуночный час,
   Перед светлым Ивановым днем,
Приходи ты; мой муж не опасен для нас:
   Он теперь на свиданье ином;

Он с могучим Боклю ополчился теперь:
   Он в сраженье забыл про меня -
И тайком отопру я для милого дверь
   Накануне Иванова дня".

"Я не властен прийти, я не должен прийти,
   Я не смею прийти (был ответ);
Пред Ивановым днем одиноким путем
   Я пойду... мне товарища нет".

"О, сомнение прочь! безмятежная ночь
   Пред великим Ивановым днем
И тиxa и темна, и свиданьям она
   Благосклонна в молчанье своем.

Я собак привяжу, часовых уложу,
   Я крыльцо пересыплю травой,
И в приюте моем, пред Ивановым днем,
   Безопасен ты будешь со мной".

"Пусть собака молчит, часовой не трубит,
   И трава не слышна под ногой,-
Но священник есть там; он не спит по ночам;
   Он приход мой узнает ночной".

"Он уйдет к той поре: в монастырь на горе
   Панихиду он позван служить:
Кто-то был умерщвлен; по душе его он
   Будет три дни поминки творить".

Он нахмурясь глядел, он как мертвый бледнел,
   Он ужасен стоял при огне.
"Пусть о том, кто убит, он поминки творит:
   То, быть может, поминки по мне.

Но полуночный час благосклонен для нас:
   Я приду под защитою мглы".
Он сказал... и она... я смотрю... уж одна
   У маяка пустынной скалы".

И Смальгольмский барон, поражен, раздражен,
   И кипел, и горел, и сверкал.
"Но скажи наконец, кто ночной сей пришлец?
   Он, клянусь небесами, пропал!"

"Показалося мне при блестящем огне:
   Был шелом с соколиным пером,
И палаш боевой на цепи золотой,
   Три звезды на щите голубом".

"Нет, мой паж молодой, ты обманут мечтой;
   Сей полуночный мрачный пришлец
Был не властен прийти: он убит на пути;
   Он в могилу зарыт, он мертвец".

"Нет! не чудилось мне; я стоял при огне,
   И увидел, услышал я сам,
Как его обняла, как его назвала:
   То был рыцарь Ричард Кольдингам".

И Смальгольмский барон, изумлен, поражен
   И хладел, и бледнел, и дрожал.
"Нет! в могиле покой; он лежит под землей
   Ты неправду мне, паж мой, сказал.

Где бежит и шумит меж утесами Твид,
   Где подъемлется мрачный Эльдон,
Уж три ночи, как там твой Ричард Кольдингам
   Потаенным врагом умерщвлен.

Нет! сверканье огня ослепило твой взгляд:
   Оглушен был ты бурей ночной;
Уж три ночи, три дня, как поминки творят
   Чернецы за его упокой".

Он идет в ворота, он уже на крыльце,
   Он взошел по крутым ступеням
На площадку, и видит: с печалью в лице,
   Одиноко-унылая, там

Молодая жена - и тиха и бледна,
   И в мечтании грустном глядит
На поля, небеса, на Мертонски леса,
   На прозрачно бегущую Твид.

«Я с тобою опять, молодая жена».
   «В добрый час, благородный барон.
Что расскажешь ты мне? Решена ли война?
   Поразил ли Боклю иль сражен?»

«Англичанин разбит; англичанин бежит
   С Анкрамморских кровавых полей;
И Боклю наблюдать мне маяк мой велит
   И беречься недобрых гостей».

При ответе таком изменилась лицом
   И ни слова... ни слова и он;
И пошла в свой покой с наклоненной главой,
   И за нею суровый барон.

Ночь покойна была, но заснуть не дала.
   Он вздыхал, он с собой говорил:
«Не пробудится он; не подымется он;
   Мертвецы не встают из могил».

Уж заря занялась; был таинственный час
   Меж рассветом и утренней тьмой;
И глубоким он сном пред Ивановым днем
   Вдруг заснул близ жены молодой.

Не спалося лишь ей, не смыкала очей...
   И бродящим, открытым очам,
При лампадном огне, в шишаке и броне
   Вдруг явился Ричард Кольдингам.

«Воротись, удалися»,- она говорит.
   «Я к свиданью тобой приглашен;
Мне известно, кто здесь, неожиданный, спит,-
   Не страшись, не услышит нас он.

Я во мраке ночном потаенным врагом
   На дороге изменой убит;
Уж три ночи, три дня, как монахи меня
   Поминают - и труп мой зарыт.

Он с тобой, он с тобой, сей убийца ночной!
   И ужасный теперь ему сон!
И надолго во мгле на пустынной скале,
   Где маяк, я бродить осужден;

Где видалися мы под защитою тьмы,
   Там скитаюсь теперь мертвецом;
И сюда с высоты не сошел бы... но ты
   Заклинала Ивановым днем».

Содрогнулась она и, смятенья полна,
   Вопросила: «Но что же с тобой?
Дай один мне ответ - ты спасен ли иль нет?.
   Он печально потряс головой.

«Выкупается кровью пролитая кровь,-
   То убийце скажи моему.
Беззаконную небо карает любовь,-
   Ты сама будь свидетель тому».

Он тяжелою шуйцей коснулся стола;
   Ей десницею руку пожал -
И десница как острое пламя была,
   И по членам огонь пробежал.

И печать роковая в столе возжжена:
   Отразилися пальцы на нем;
На руке ж - но таинственно руку она
   Закрывала с тех пор полотном.

Есть монахиня в древних Драйбургских стенах:
   И грустна и на свет не глядит;
Есть в Мельрозской обители мрачный монах:
   И дичится людей и молчит.

Сей монах молчаливый и мрачный - кто он?
   Та монахиня - кто же она?
То убийца, суровый Смальгольмский барон;
   То его молодая жена.
 


Дата внесення : 27.05.2012     Переглядів: 187     Популярність: 84.44%    
Належить до розділів:
Зарубіжні
російські
Віршовані твори
Балади, поеми



Новий коментар

Ім`я відправника
E-mail відправника
Надрукуйте код :

Читанка © 2009
Дизайн Fish,
програмування Dobrovolsky